центральный вход, чтобы хотя бы погреться, дорогу преграждал какой-нибудь очередной мистер Смит с проводком в ухе:

– Вы кто? Пресса? Для вас вход в другом месте.

Эта попытка службы безопасности на каждом шагу заставить нас чувствовать себя людьми второго сорта бесила больше всего. Журналистов заведомо старались поставить в положение обслуги, вход для которой – только с черного хода, как для кухарок.

А уж когда мы пытались прогуляться по территории аэропорта, чтобы согреться, на расстояние больше, чем 50 метров, мы и подавно начинали чувствовать себя арестантами:

– Немедленно вернитесь! Вы все должны стоять у козырька! – следовал окрик.




* * *



Когда нас, наконец, впускали внутрь, мы попадали в руки службы безопасности, которая, несмотря на перепроверенные списки и замусоленные до дыр документы, после прохождения магнитной рамки и сканирования наших сумок, начинала личный досмотр. Сотрудники службы безопасности, которые видели там наши физиономии чуть ли не каждый день, тем не менее каждый раз шмонали нас так, будто мы – не пресса, а чеченские террористы.

– Та-а-ак! Это что это у вас в этой маленькой сумочке?!

– Это – косметичка.

– А что у вас там внутри?

– Тампоны.

– Доставайте, посмотрим!




* * *



После этой унизительной зачистки мы еще долго (в лучшие дни – минут сорок, в худшие – больше часа) должны были ошиваться в специальном боковом аппендиксе аэропорта. Зачем в таком случае было требовать от нас так рано приезжать в аэропорт – никто никогда так и не смог убедительно ответить мне на этот вопрос.




* * *



К счастью, в этом отстойнике для прессы во Внуково-2 все-таки оказался небольшой буфет. И большая часть моих коллег, пройдя проверку, прямой наводкой направлялась туда завтракать: кто коньячком, кто водочкой. Непьющую журналистку Трегубову коллеги наблюдали в буфете за странным занятием: она покупала там пять бутербродов с колбасой, пять бутербродов с сыром, методично снимала колбасу и сыр с кусков хлеба, потом некошерно заворачивала колбасу в сыр и с плохо скрываемой гримасой отвращения отправляла в рот. Потому что в тот момент журналистка Трегубова, чтобы окончательно не доконать организм вредоносным президентским режимом, пыталась жить по Мишелю Монтиньяку. Бедный Монтиньяк, конечно, поперхнется огурчиком, если узнает, как я надругалась над его системой. Но более здоровой еды во внуковском спецбуфете – прости, Мишель, – не было, а когда нам предоставится следующая возможность поесть – никто не знал.

В третий раз, когда я приехала во Внуково-2, буфетчица, увидев меня, радостно закричала:

– Ой, девушка, миленькая, как хорошо, что вы пришли: я вас уже ждала! – С этими словами добрая тетенька под общий хохот достала из-под прилавка заготовленную для меня тарелку с нарезанной колбасой и сыром – без хлеба…




* * *



В передовом самолете (вопреки напрашивающейся семантике, его называют так в Кремле совсем не потому, что он главный, а ровно наоборот – потому что он не главный, а вылетает перед главным, президентским), чтобы хоть как-то защититься от безудержной тяги коллег к общению на житейские темы (усиливавшейся у них после их стиля завтрака и становившейся абсолютно тошнотворной после моего), я придумала гениальное ноу-хау: объясняла спутникам, что при взлете у меня страшно болят уши, затыкала уши наушниками от плеера, глаза – веками, врубала на полную громкость первую попавшуюся кассету и спокойно медитировала