начали травить анекдоты про наркоманов. А на хи-хи пробил всех Пинскер, вспомнив про то, как девочка Оля использовала первый лепесток цветика-семицветика на то, чтобы ее колбасило, второй – на то, чтобы ее перестало колбасить, третий – на то, чтобы ее плющило, четвертый – на то, чтобы ее перестало плющить, пятый – на то, чтобы ее торкало, шестой – на то, чтобы перестало торкать. А потом – увидела мальчика Витю на костылях и думает: Ой, какая ж я эгоистка! Все шесть лепестков на собственный кайф истратила! Ну ничего, у меня еще остался последний лепесток, сейчас я все исправлю: Хочу, чтобы мальчика Витю КОЛБАСИЛО!!!

С тех пор фраза хочу, чтобы мальчика Витю колбасило была у нас вместо приветствия, когда мы встречались с Пинскером на кремлевских брифингах, тематика которых становилась все более и более соответствующей. Всего через несколько месяцев путинская пресс-служба отрезала Дмитрия Пинскера от всех кремлевских источников информации как представителя вражеского оппозиционного медиа-холдинга Гусинского. Причем большинство журналистов кремлевского пула кто молчаливо, а кто и активно, поддержал эти репрессивные действия по отношению к коллеге. А вскоре Димка, которому исполнилось всего тридцать лет, трагически погиб. Странно, но так уж получилось, что запомнила я его именно таким: кельнский вечер после саммита, ярко освещенный трамвай. И мы – счастливые, беззаботно хохочущие над поролоновыми колесами, и не знающие своего будущего.




* * *



Кстати о колесах: к зданию саммита Большой семерки в этом вольном, сибаритском рейнском городе я добиралась всегда не иначе как верхом на взятом здесь же напрокат велосипеде. Под ненавидящими, и в то же время несытыми взглядами тупо попивающих пивко кремлевских чиновников.

Словом, курортная жизнь била ключом. Иногда нашему безбедному отдыху под дедушкиной десницей мешали только уличные антиглобалисты, преследовавшие нас с Ельциным из города в город, с саммита на саммит, прямо как в бунюэлевском Смутном объекте желания. Из-за этих ребят любой приличный город сразу же начинал вонять жженой помойкой: они с неправдоподобной быстротой сначала загаживали все центральные улицы, а потом их же еще и поджигали.

Никогда не прощу им тот помоечный аромат, что во время саммита Большой семерки в Бирмингеме примешался к нежнейшей курице карри в местном индийском ресторане. Из распахнутых окон которого нам как раз хорошо были видны баррикады и зарево антиглобалистских пожарищ.




Глава 3

БОРИС ЕЛЬЦИН, ЖИВОЙ И МЕРТВЫЙ



Может, со стороны кому-то это и покажется геронтофилией, но абсолютно все, без исключения, девушки кремлевского пула любили нашего Дедушку Ельцина нежнейшей, заботливой любовью.

– Что-то у Бориса Николаевича появилась какая-то странная, неприятная манера причмокивать. В чем дело? – периодически строго спрашивала президентского пресс-секретаря в кулуарах какая-нибудь из моих коллег.

– Знаю… Спасибо, что подсказали. Ему просто недавно зуб неудачно вылечили… – отчитывался споуксмен.

– А вы не могли бы все-таки вставить Ельцину в ухо горошину? Сейчас же все-таки изобрели уже хорошие, совсем маленькие слуховые аппараты. Потому что иначе все думают, что проблемы у президента – не со слухом, а с головой… – заботилась другая фрейлина.

– Мы подумаем об этом… Но вы учтите: правое ухо у Бориса Николаевича практически совсем не слышит. И поэтому, когда все потешаются, что я Борису Николаевичу якобы все