Виктор Эмский


р о м а н п е р в ы й

АДЬЮ-ГУДБАЙ, ДУША МОЯ!..

Глава первая Тюхин низвергается...
Глава вторая Кромешная тьма в ее звуковом варианте
Глава третья Кромешная тьма (визуальный аспект). Я попадаю под трамвай
Глава четвертая О том, как меня все-таки "зафиксировали"
Глава пятая Казенный дом, нечаянная радость
Глава шестая Ричард Иванович опять исчезает
Глава седьмая Грабеж среди белой ночи
Глава восьмая Несусветная моя, невозможная...
Глава девятая Воздыханья, тени, голоса
Глава десятая Марксэн почти не виден
Глава одиннадцатая Задверье
Глава двенадцатая Навстречу новым злоключениям
Глава тринадцатая В августе сорок шестого
Глава четырнадцатая В шесть часов вечера перед войной
Глава пятнадцатая В некотором роде, конец света. Покаяние
Глава шестнадцатая Райская жизнь при отягчающих обстоятельствах
Глава семнадцатая За лимончиками
Глава восемнадцатая Катастрофа
Глава девятнадцатая Гудбай, Лимония!..
Глава двадцатая Дорогой и любимый товарищ С.
Глава двадцать первая У дымящейся воронки в чистом поле
Глава двадцать вторая Там, вдали за рекой...
Глава двадцать третья Продолжение следует...



Глава первая

Тюхин низвергается...


В начале было слово, и слово это было: "Пох".
-- Пох... О-о!.. Пох ты мой! -- схватившись за голову, простонал Тюхин. И была
ночь, и был он гол, как Адам, и зубы у него ляскали.
Стряслось непоправимое: на вторую неделю холостяцкой жизни Тюхин вдруг опять
запил, да так смаху, так по-черному, будто никогда и не завязывал, будто их и
не было вовсе -- тринадцати лет трезвенности с тихим семейным счастьем,
утренними пробежками по лесопарку, загранкомандировками...
За окном шел снег. Обреченно покачиваясь, Тюхин сидел на диване. В комнате было
темно, на душе тошно. Саднил подбитый глаз. Вчерашнее никак не вспоминалось.
"Ну вот, вот и провалы в памяти, -- думал Тюхин, сглатывая, -- следующим
номером будут слуховые галлюцинации, видения, быстрая деградация личности,
удельнинская психушка, все тот же лечащий врач со страшной, как разряд
электрошокера, фамилией -- Шпирт... "Тюхин, даю вам установку: отныне и до
гробовой доски -- водка для вас яд! Па-акость! Кошачья моча! Слюна
туберкулезной соседки!.." И тошнотный спазм. И холодная испарина. И слабый от
гипнотического транса собственный голос: "А это... а портвейн?.."
О-о!..
Смердело невытряхнутой пепельницей, бабскими духами. Куда-то сгинул стоявший в
изголовье торшер. Мучительно кривясь, Тюхин дотянулся до тускло поблескивавшей
на журнальном столике зажигалочки и чиркнул колесиком.
Бутылка из-под шампанского была пуста. Один фужер валялся на ковре, во втором,
недопитом, плавал разбухший, с помадой на фильтре, окурок. Вспышечно, Тюхин
припомнил ее, вчерашнюю, крашенную пергидролем ларечную прошмондовку --
чин-чин, чувачок! -- промельком Тюхин увидел ее и зажмурился, застонал от
презрения к себе. Светя зажигалкой, он брезгливо выудил двумя пальцами
распухший трупик "мальборо" и, то ли вслух, то ли мысленно, констатировал:
"Дрянь! О какая ничтожная грязная дрянь!.. Боже, а руки-то, руки-то как
дрожат!.. И что? И ты это выпьешь?!"
И тяжело вздохнул, и коротко выхыкнув, давясь, высмоктал...
Так на чем это мы, бля, остановились?.. Ну да, ну да -- она ведь, колбасница
рыночная, так и сказала: "А в глаз не хочешь?.." Спокойствие, Витюша! Главное