отвечает мне, Тюхину, человеческим
голосом:
-- А таперича я не кукушечка, Витюша, а самая что ни на есть -- Мря,
пусторотенькая, без претензий, но зато на казенном довольствии!..
И -- фыр-р! и -- тр-рр! -- в сторону Таврического сада. А я зябко передергиваю
плечами -- бр-р! -- потому что сумерки, сентябрь. И дворник моего детства
Минтемир Гайнутдинов сметает в кучу последнюю октябрьскую листву, а расклейщица
газет, поверх вчерашней за первое, лепит на клейстер свежую, сегодняшнюю -- за
тридцатое. За 30 сентября 1955 года. А я, Тюхин, сижу себе на уличной,
ленинградской, елки зеленые, скамейке и уже абсолютно ничему не удивляюсь: ни
волосатым своим, в синяках от ущипов ногам, ни этой самой кукушечке, ни
дворнику, которого, кстати, взяли лет на пять позже, кажется, в мае
пятидесятого. Да что там говорить, я не ужасаюсь даже этим, почти повсеместным
разрушениям, уже успевшим порости кипреем, кирпичным руинам. Я сижу в скверике
на углу Моисеенко, а напротив-наискосок, мимо чудом уцелевшего кинотеатра
"Искра", повиливая опупенными бедрами, фланирует одинокая блядь с китайским
зонтиком. И это ни кто иная, как Ираида Прокофьевна Ляхина, в недавнем моем
секретарско-писательском прошлом -- аж заведующая Отделом культуры. Господи,
как сейчас помню, зашел в кабинет и... обомлел. Да неужто не мерещится?! Неужто
и впрямь она -- наша дворовая Ирка-пипирка, она же -- Дыраида, а потом, как
стала красить губы, и вовсе -- Кастрюля, по причине легендарной вседоступности
и величины. Помню, тогда, во время первой аудиенции, я, по простоте душевной и
неопытности, чуть было не ляпнул: "Кастрюля, ты?!". Но Ираида Прокофьевна,
упреждая, нахмурила свои партийно-правительственные брови и, строгая, но
справедливая, в темном костюме с депутатским значком, привстала из-за стола:
"Вы по какому вопросу, товарищ?".
И вот теперь уже я сидел нога-на-ногу, а она, вышедшая в тираж профура, делая
вид, курсировала туда-обратно, а дворник дядя Минтемир, Рустемов отец, шаркал
метлой по аллейке.
И был вечер. И дядя Минтемир, постукав черенком метлы о поребрик, присел со
мной рядышком. И если б я знал, что стрясется дальше, ей-богу -- зажмурился бы
навсегда.
-- Эх, Тюха-Витюха, давай, что ли, закурим, Витюха!
-- Не курю, -- и тут голос у меня предательски вдруг срывается, -- не курю...
дядя Минтемир.
-- Поди, секим-башка, и не пьешь?
-- Теперь и не пью...
-- Совсем яман. Плохо, говорю. Ладно, хоть помнишь, не забыл...
-- Что? О чем это вы?! -- Господи, прямо мороз по коже.
-- Сам, Витюха, знаешь. -- И он чиркает спичкой и, не прикуривая свою
"звездочку", пристально смотрит мне в глаза.
И я хочу, я рад бы отвести взор, но не могу, слышите, не могу. Оцепенев от
стыда и страха, я смотрю и смотрю в его карие, насмешливые его глаза. И вдруг,
точно сквозь слезы, дядя Минтемир как бы смазывается, теряет четкость, весь
такой туманно-расплывчатый, машет рукой -- ничего, мол, Витюха, не боись, все
путем! -- и темнеет, лишается очертаний, как фото, когда оно засвечивается, и
вот уже исчезает, как исчез он тогда, весной пятидесятого -- невозвратно,
бесследно, на веки вечные...
И только смятая пачка из-под "звездочки" да метла, приставленная к скамейке.
Я в ужасе хватаюсь за виски -- Господи, Господи! -- и как пьяный, как
задурившийся до видений, хотя от того, от прошлого кайфа, уже и помина нету, --
обхвативши головушку, пошатываясь,