тут давеча про
сироп упомянули. Не могу не поделиться и своим эпохальным открытием. Имеющее
свойство течь вещество за бортом, кое мы с вами по наивности сочли за морскую
воду, оказалось на поверку ничем иным, как...
-- Нуте-с, нуте-с! -- поощрил Р. И.
-- Как... э... Господи, какая гадость! -- Тюхин сплюнул. -- Ничем иным, как
проявитель, наказание вы мое. Из чего сле...
-- ...дует, -- с готовностью подхватил прозревший слепец-провиденциалист, -- из
чего со всей очевидностью следует, мое вы преступление, что нам с вами как бы
дается еще один шанс проявить себя... э... во всем своем великолепии. А
следовательно, на том месте, где пишут "Конец", следовало бы написать:
"Продолжение следует"!..
-- Следовательно... следовало бы... следует, -- поморщился Витюша Тюхин. --
Экий вы, право, не стилист...
-- Ну уж зато и не следователь, как ваш Кузявкин, -- не обиделся Ричард
Иванович. -- А потом, Тюхин, кто знает -- а может, там, где суждено
зафиксироваться по-новой и вам, и мне, грешному, может, там эта моя тавтология
будет воспринята, как некий стилистический изыск, как шалость гения, Тюхин?!
За бортом плюхало нечто, имевшее свойство принимать форму сосуда, в котором
помещалось: бутылки, граненого стакана, сложенной ковшиком ладони. Тюхин
коротко выдохнул и без тоста, не чокаясь, как на поминках, выпил.
И гром, естественно, не грянул, и мир не перевернулся. И кроме Ричарда
Ивановича, разве что пролетавшая около чайка слышала, как опаленным горлом
Тюхин прошептал:
-- "Чаю воскресения мертвых, и жизни будущего века..."
И было это 20-го, десятого, сорок второго -- чика в чику в день, в месяц и в
год его появления на свет Божий...
-- Сколько там, на ваших золотых? -- зевая, спросил Ричард Иванович.
-- Без тринадцати тринадцать, -- сказал забывшийся новорожденный.
Был он грустен, простоволос, на глазах его мерцали слезы.
-- Вы когда родились-то, отчаянный вы мой, -- утром, вечером?
-- Около часу дня, -- вздохнул глядевший вдаль, туда, где совсем еще недавно
громоздилась зыбкая американская фата-моргана.
-- Значит, пора!
И Ричард Иванович отодрал и выбросил в Окаян-море фальшивую бородку с усиками,
вытащил из-за пазухи что-то вроде слухового аппаратика, проводочек от которого
тянулся к уху и, выцарапав антеннку, исподлобья взглянул на спутника.
-- Если желаете, могу и сигнал SOS дать... Кстати, Тюхин, вы не задумывались --
сколько будет, если от 13-ти отнять 13?.. И правильно! И нечего такими
пустяками забивать свою бесценную голову...
И он нажал тангетку, и дал настройку:
-- Раз-раз-раз-раз-раз!".. "Первый", "Первый", я -- "Четвертый". Как слышите
меня? Прием...
-- А ведь я, -- сглотнул приговоренный, -- а ведь я, Зоркий, кажется знаю, кто
вы!
-- Ах ты, Господи!.. Да неужто все-таки расшифровали?! Ну-ка, ну-ка! Просим!..
А то ведь уже как-то даже и неудобно... "Первый", "Первый", я -- "Четвертый".
Слышу вас хорошо!.. Хорошо слышу вас!..
-- Вы, Ричард Иванович, вы знаете вы кто?! -- с трудом выговорил Тюхин, он же
-- Эмский, он же -- Кац-Понтийпилатов, он же -- В. Г. Финкельштейн, он же --
рядовой Мы... он же бомж на бугорочке, серый в яблоках конь с золотой фиксой,
деревянная кукушечка, поливающий марганцовочкой дусик... И Рустем, и Скоча, и
Вавик, и Совушка... И все Бесфамильные, Кузявкины, Афедроновы и Щипачевы вместе
взятые. И оба сразу брата-близнеца Брюкомойникова. И отдельно висящая на
чердаке