патрули, баррикады, суровая необходимость
дисциплины и порядка. С трудом, но все-таки могу сообразить, что такое "чистая
совесть". С этим, похоже, все ясно, Ричард Иванович. Но вот куда подевались
голуби?
-- Голуби? -- удивился он.
-- Ну, птицы такие, с крыльями. Знаете, Зоркий, здесь, у собора, всегда была
уйма сизарей. Бывало, стрельнет машина глушаком, так они буквально -- стаями. И
-- в небо, в -- небо!.. Большие такие, жирные!..
-- Жирные? -- он пожевал губами. -- Ну, коли жирные, так уж скорее всего...
м-ме... съели. -- Он задумался. -- Слушайте, а это уж не те ли, что на
свадебных тарелочках, белые такие?..
-- И парами! -- подхватил я.
-- И... м-ме... целуются!.. Ну да, ну да!.. Вот видите, Тюхин, даже голубь с
крыльями и тот, голубчик вы мой, не может без пары! А вы, бука вы этакий, все
один да один. Вона ведь как истаскались -- одна кожа да кости!.. -- И тут он
положил руку на мое голое колено. -- А между тем, она-то вас поди все ждет,
такой вы сякой, поди комкает занавесочку, переживает...
-- Переживает, -- одними губами вымолвил я.
-- И тоже, заметьте, одни-одинешенька! Худенькая такая, грустная...
Я встряхнул головой:
-- Ху-уденькая?! Минуточку-минуточку, вы это о ком?
-- Ай-ай-ай, Тюхин, что значит -- о ком?! Да о ней же, Тюхин! О той, которая
вот уже три месяца ждет вас по адресочку, записанному в вашем паспорте...
Сердце мое забилось, губы пересохли.
-- В па... в паспорте?! -- довольно-таки натурально изумился я. И, якобы
волнуясь, полез в карман, хотя, ну конечно же, догадался о каком таком
таинственном адресочке шла речь и в уме повторил его, незабвенный, самим
Афедроновым в меня вколоченный. И вот я вынул свою "ксиву" и, полистав
странички, -- батюшки-светы! -- обнаружил на одной из них, как раз на той
самой, где обычно ставится штемпелек ЗАГСа, -- едва заметную, полустершуюся уже
карандашную, рукой Кузявкина, запись: в экстраординарных случаях:
Салтыкова-Щедрина 32/34, прямо под арку, второй этаж, звонок с красной
пупочкой.
-- Нет, это надо же! -- сдвинув со лба на нос розовые очки, почти артистично
восхитился я. Но тут, елки зеленые, как раз шлепнули второго бегуна. И уж
этого-то паренек в кожане срезал первой же пулей!
-- Молодцом! -- одобрил Ричард Иванович, правда, непонятно кого.
Я посмотрел на Р. И. Зоркого -- долго так, пристально и, сам не понимаю почему,
вдруг тяжело вздохнул и... сознался:
-- Знаете, а ведь я там, на Литейном, сказал им, что вы совсем не слепой...
-- То есть, что называется, ...м-ме... стукнули?
Я покаянно потупился.
-- Эх, Тюхин, Тюхин, -- глядя в небо, сказал Ричард Иванович, -- с вами...
м-ме... не соскучишься. Эка невидаль -- стукнули!.. А я по-вашему, тогда, на
Суворовском, в райсобес, что ли, побежал звонить?! Ведь и я, душевный вы мой,
сообщил про вас... м-ме... куда следует. То бишь, как вы изволите
квалифицировать, -- настучал-с!.. Так что -- квиты-с!.. -- И Ричард Иванович
Зоркий снял свои черные очки и этак небрежно принялся протирать их платочком.
Господи, мороз прошел по моей чудом не содранной коже! На том месте, где у
нормальных людей были глаза, а у таких, как товарищ майор Бесфамильный,
фломастерные нолики -- на том самом месте я увидел два незаживших еще, стянутых
суровой ниткой шва -- этаких, знаете, по-интеллигентски-неумелых, сикось, как
говорится, накось, с необрезанными кончиками. И вот он, сучий потрох, протер
несусветные