трубку к уху и вдруг, после первого же зуммера слышу: "Шо?! Хто там?..
Ты, Ахвэдронов? Почэму прэкратил огонь по Смольному?!". Трубка у меня выпадает
из рук, в глазах мутится... О-о!..
И вот я уже за входными дверями, в коридоре. Я зачем-то шаркаю тапками об
коврик перед соседскими дверьми и в руке у меня все та же бабская зажигалочка.
А ноги голые, волосатые. А еще на мне, и вот это уже существенней, чье-то
однобортное, о четырех пуговицах, с хлястиком, демисезонное в рубчик пальто.
Еще раз подчеркиваю -- не мое. Просто сослепу должно быть сдернутое с
вешалки... С моей ли?..
Ну, вообщем тут какая-то очередная собачья чушь. И я стою, светя себе фирменной
от Кардена, и деликатно, чтобы не поднять на ноги весь этаж, стучусь в 118-ю, к
Гумнюковым. Я свечусь и стучусь (надо же -- рифма!), а там, за дерматиновой
обивочкой -- будто вымерли. А точнее -- будто ушли на фронт, на защиту
демократического Отечества. Все до единого, вместе со своим припадочным
ризеншнауцером.
Эй!.. Как вас там... Слышите?.. Ау-у!..
А потом я так же без толку барабаню в 119-ю.
Потом возвращаюсь к 117-й и, поторкавшись, вдруг соображаю, что сюда -- 117-ю
колотиться совершенно незачем, потому что она -- 117-я и есть та самая, все еще
неоформленная по причине запоя, где я проживал в своей прошлой, теперь уже
безнадежно загубленной жизни.
Ну а что касается 116-й, то стучаться туда и вовсе не имело смысла. Эти Левины
еще осенью эвакуировались куда-то в район сектора Газа, опять же все до единого
и даже с беременной кошкой в коробке из-под макарон. Туда можно было и не
стучаться, но я, мудила, на кой-то черт взял и долбанул в дверь 116-й, этак
походя, ногой.
И на тебе -- защелкали запоры, забренчала цепочка, скрипя, приотворилась
бронированная, с перископным глазком дверь.
В нос шибануло сиплым чесночным духом.
-- Это самое... это я, Тюхин, -- слепя себя же зажигалочкой, лепечу я. -- А вы
это, вы что... вы уже вернулись?
В ответ только сопение.
Мне становится как-то не по себе. Я задуваю огонечек, снова чиркаю колесиком.
-- Это... Шолом алейхем!..
И вдруг шопот -- сиплый, с придыхом:
-- Вааллейкум ассалям... Сколка?
-- А?
-- Сколька дениг хочишь?
В щель просовывается жуткая, вся в черной шерсти, лапища. Уж никак не
левинская. Она тянется к моей позолоченной финтифлюшке. Я перевожу дух.
-- Нравится? Дарю!
-- В-вах!
Скрипит дверь. Вот теперь я вижу его. Кепка, брови, усы...
"Чеченец!" -- молнией пронзает меня.
Дверь приоткрывается пошире.
-- Вах-вах! -- восклицает он. -- Чего нада, дарагой? У тибя апят балыт галава?
Тибя апят трысот-ламаит?! Вай мэ!.. Тибе что, дарагой, тибе апят парашочик
нада?..
Меня прошибает холодный пот. Какой еще порошочек? Почему -- "опять"? Это что же
-- мы с ним знакомы, что ли?..
-- Я это... я -- Тюхин, -- растерянно мямлю я.
-- Тухын?! Гы!.. Шютишь, да? Твая фамылий нэ Тухын, твая фамылий...
И тут -- о ужас! -- он действительно называет мою настоящую, из паспорта мою
фамилию, ту самую, от которой я, по правде сказать, уже и отвык, постоянно
фигурируя под идиотскими своими псевдонимами.
Свет меркнет в глазах моих. (Или это гаснет зажигалочка?)
Но позвольте, позвольте! -- откуда она, эта почти интимная осведомленность? Да
кто он та... И дыхание перехватывает, как от самогона: уж не агент ли
иностранной спецслужбы. Может быть, даже турецкой, как мой в конце концов
оправданный родитель.
А из