фамилия лектора -- Померанец. Век не забуду и
темочку: "Детская болезнь правизны в гуманизме (военном) в беспощадном свете
постпердегласного анализа".
Мы все трое -- две моих дамочки и я, Тюхин, как всегда сидели в первом --
исключительно для почетных гостей -- ряду.
О чем этот самый Померанец говорил в лекции, этого я даже тезисно пересказать
не берусь. Да и, признаться, не все расслышал, потому как там, на Литейном, как
и обещал мне Кондратий Комиссаров, получил-таки доской по уху. Хорошо помню
только его, лектора, заключительный пассаж.
-- Нуте-с! -- потирая ладони, сказал этот гад. -- Соображения, возражения,
вопросы -- есть?.. Нет вопросов! Оч-чень хорошо! -- и он, придурок лагерный,
совсем уж было собрался соскокнуть со сцены, но тут, точно какой-то гоголевский
черт -- и ведь что любопытно: очки я в этот момент как раз протирал носовым
платочком -- точно сологубовский мелкий бес какой-то подъелдыкнул меня поднять
свою дурацкую, дважды ломаную Афедроновым руку:
-- Одну минуточку! -- сказал я. -- Вот вы тут насчет болезни рассуждали и очень
точно подметили, что ее -- эту самую проклятую "правизну" из нас, мерзавцев,
надо выжигать каленым железом. С этим невозможно не согласиться. Не вызывает
возражения и другой ваш вывод -- что де горбачевых только могила исправит. И
тут я вас, уважаемый, понимаю и горячо поддерживаю. Но вот ведь какая
загвоздка: коли уж есть болезнь, то должен быть и, так сказать, субъект
заболевания. Я хо... Да отстань ты, в конце-то концов! -- это я Даздраперме,
поганке! Нет, вы представляете: я говорю, а она меня дергает за... ну, в общем,
за штаны! -- Так вот насчет этого самого субъекта. Болезнь, как мы выяснили с
вашей помощью, действительно, детская, только дети-то где?.. Вот уж сколько
здесь у вас мыкаюсь, а кроме впавших, так сказать, в детство дусиков, ничего
похожего на детей и в глаза, елки зеленые, не видел!.. И-йех! -- И тут я изо
всех сил топнул своим домашним тапком по ее кирзовому сапожищу!..
Даздраперма даже пукнула от удовольствия.
-- Дети?.. Какие еще... дети?! -- побледнел Померанец.
-- Ну, маленькие такие, писклявые... ну, писаются еще, -- я покосился на
Даздраперму, -- лезут куда ни попадя...
-- Все полезно, что в рот залезло! -- ни к селу, ни к городу ляпнула
Даздраперма, дура, доложу я вам, жуткая, временами просто клиническая...
-- Да вы, гражданин Померанец, не нервничайте, вы садитесь, садитесь, --
разрешил я, и этот олух царя небесного так и сел мимо стула.
-- Знаете, -- сказал я, сглотнув подступивший было к горлу закрепитель, -- я
тут после каждого занятия ночами все думаю, думаю, и вот ведь какая ерунда
получается: ну, хорошо, ну, допустим, построили мы с вами этот самый наш
Военный Гуманизм, ну а дальше-то что?..
-- Так вы, значит, ставите вопрос: что дальше?.. Что же, так сказать, дальше --
спрашиваете вы, -- тоскливо озираясь, пролепетал Померанец.
-- Ну, так и что дальше-то?! -- со свойственным мне бессердечием вопросил я.
Нет, ей-богу не знаю, чем бы все это кончилось на этот раз, если б не она,
суровая моя возлюбленная и наставница.
-- А дальше, -- звенящим от волнения голосом сказала Идея Марксэновна, вставая,
-- а дальше, дорогой товарищ Тюхин, начнется новая, но опять же -- героическая
глава нашей с вами самой великой в мире Истории, товарищи!
Зал так и взорвался аплодисментами. Зазвучали здравицы в честь руководителей.
И вы знаете,