намечен штурм банка...
-- Идиот! -- вскричала Мария Марксэнгельсовна.
В ту же ночь меня разбудило странное пощелкивание. Я приподнял голову над
подушкой и обмер. Сидя перед камином, она снимала швы с интимного места
дамскими маникюрными ножничками...
Муки ее были неописуемы. То и дело она подходила к холодильнику и, открыв
дверцу, вперялась внутрь долгим отсутствующим взором. Я не выдерживал, шел в
сад и срывал очередное яблоко с вечно плодоносящего Древа Познания.
-- Нуте-с, -- говорил я, пряча яблоко за спиной, -- на чем мы остановились?..
Мандула... Так вы говорите, Даздраперма Венедиктовна его задушила
собственноручно?
Сглатывая слюнки, она торопливо кивает в знак согласия.
-- За что?
-- Как это за что, Жмурик! -- ну, разумеется, за измену.
-- Родине?
-- Ах, да причем здесь Родина. Ведь он же, мерзавец, изменил ей... -- она
замолчала.
-- Ну же... Я жду... Говори, а то яблочка не получишь.
-- Он изменил ей с Кузявкиным, -- потупясь, сознается Мария Марксэнгельсовна.
-- Та-ак! -- говорю я и отдаю ей яблочко.
Много, ах как много удивительно интересных вещей узнал я за последнее время!
Ну, в частности, выяснилось, что майор Шизый никогда ее мужем не был. Более
того -- такого человека в природе вообще не существовало. Моя хорошая
действительно была девственницей. Когда она дала мне полные и исчерпывающие
показания по этому щекотливому вопросу, я рухнул перед ней на колени.
-- Хочешь тапочки поцелую? -- взмолился я.
-- Лучше сходи в сад, принеси еще яблочек.
-- Радость моя, пойдем вместе, рука об руку!..
-- Нет!.. Нет!.. Ни за что! -- на лице ее ужас, голос дрожит. Я долго не мог
понять, почему она так панически боится веранды. К окнам, особенно к раскрытым,
она даже не приближалась. И вот однажды утром, когда, утомленная допросом, она
заснула мертвым сном на раскладушке, а я, тоже усталый за ночь, распахнул
выходившее на улочку окно, кое-что прояснилось. Чуть не подавившийся
собственным зевком, я увидел съезжавшую с горы, на которой белел
правительственный санаторий, инвалидскую коляску, а в ней -- кого бы вы думали!
-- хваченного героическим "кондратием" товарища Комиссарова -- парторга,
полковника, плагиатора, моего, пропади он пропадом, бывшего ученика.
Коляску то ли толкал, то ли наоборот придерживал, чтобы не укатила к едреней
фене, товарищ в полувоенном кителе, в хромовых сапогах, бритый, с одутловатым
бабьим лицом. Несмотря на жару, шея у него была повязана белым шифоновым
шарфиком.
Я этого пидора сразу узнал.
Передо мной был антипартийный -- начала 50-х -- Г. М. Маленков, собственной
персоной.
Инсультно перекошенный поэт-пародист, пуская слюни, любовался окрестностями. На
Кондратии были трикотажные курортные штанцы и майка с надписью:
ЖИТЬ СТАЛО ЛЕГЧЕ, СТАЛО ВЕСЕЛЕЕ.
СЕРДЦЕ НАШЕЙ ПАРТИИ БЬЕТСЯ В МАВЗОЛЕЕ!
Моя неискоренимая уже привычка к литературному наставничеству и тут, в
Задверье, дала о себе знать. "Что ж ты, сучий потрох, делаешь, -- мягко пожурил
я отставного мента. -- Ну, хрен с ним, с Великим Князем, от него, как
говорится, не убудет, а Сталина-то за что?! А еще, елки зеленые, коммунист
называется!". Далее я в тактичной форме напомнил этому несостоявшемуся А.
Иванову-не-Рабиновичу, что присвоение чужих текстов, даже в нашей родимой
Беспределии, квалифицируется как плагиат, и что в Уголовном Кодексе есть
специальная и очень даже занятная статеечка на этот счет.
Задетый