под трамвай


И вот мы уже идем. Мы перемещаемся из конца в конец моей необъятной, как
подземный гараж в Пентагоне, квартиры. Он впереди, постукивая металлической,
специально для инвалидов по зрению, тросточкой, я, держась за полу его
шуршащего, клеенчатого наощупь, плаща, -- за ним. Время от времени, впрочем
теперь уже и времени как бы и нет, поскольку деревянная дурочка из ходиков, его
олицетворявшая, перестала подавать признаки жизни, -- то и дело он,
споткнувшись об очередное препятствие, чертыхается, а я, на правах
гостеприимного хозяина и гида, поясняю: "Это книжный шкаф". Или: "А вот тут
осторожней! Тут у нас с женой "геркулес" в пачках". "Геркулес?! Какой еще к
чертям собачьим... м-ме... геркулес? -- недоумевает он. И я терпеливо его
просвещаю: "Это хлопья такие, овсяные. Ну, чтоб кашу варить... Ну, в общем
еда". -- "Еда?.. А что такое -- еда?"
Странный он, этот шаркающий во тьме домашними шлепанцами Ричард Иванович.
-- Спокойствие, голубь вы мой сизокрылый, -- говорит он. -- Главное --
выдержка, терпение и спокойствие. Человек -- он тварь ко всему привычная, а в
особенности -- наш... м-ме... русский. Уж на что демократия -- ан, и ту, как
таракан, пережил. А вы думаете, -- понижает голос, -- вы думаете он социализма
не переживет?! Тьфу, тьфу на вас, паникер вы этакий!.. Да и кто ж вам это
сказал, что... м-ме... устремляться можно-де только вперед? А вправо? Влево? А
назад, так сказать, супротив жизни?.. А?..
И тут он внезапно останавливается и теперь уже я, ткнувшись лбом в его
клеенчатую спину, чертыхаюсь.
-- Киса, киса! -- нежно кличет в гулкую глубину мой Вергилий, но тьма
потусторонне помалкивает.
И опять мы движемся в неизвестном для меня направлении. Тюкает тросточка,
шуршит плащ. Дважды он помогает мне одолеть лестницу. Тринадцать каменных
ступенек вниз, потом точно столько же -- вверх. Я считал. И судя по выбоине на
седьмой ступеньке, лестница была одна и та же...
И вот я снова по инерции тычусь носом во что-то твердое у него подмышкой.
-- Ну вот и все, кажется, пришли, -- переводит дух Ричард Иванович Зоркий. --
Тэ-экс, и где же они тут, наши ключики...
Он долго и безуспешно роется в карманах. Сопит, позвякивая мелочью, обхлопывает
себя.
-- Батюшки-светы, -- растерянно бормочет он, -- а ведь связочка-то
казенная!..
А меня вдруг точно осеняет. Господи, как нет-нет да и осеняло там, в прошлом
существовании.
-- Минуточку! Одну минуточку, -- говорю я, отстраняя Ричарда Ивановича. -- Тут,
кажется, ключи ни к чему...
И нащупываю его на дверной панели -- накладной, за четырнадцать долларов
купленный в Бруклине, на Фултон-стрит.
Щелкает секретная пипочка, я поварачиваю головку...
-- Только без паники, -- бормочу я. -- Спокойствие, терпение, выдержка...
Дверь у меня просевшая, я слегка приподнимаю ее за ручку. И он хватает меня за
запястье, этот несусветный Ричард Иванович, и шепчет, шепчет, попахивая
тухлятинкой:
-- Царица всемилостивая!.. От лица слу... О!.. Препокорнейше... Господи!
Господи!.. Ах, если б вы знали, если б вы только... Ах, дорогой вы мой товарищ
Тюхин! И ведь так-то кстати, так, не побоюсь этого слова, вовремя!.. И что, и
действительно, как на лифте?! Ну да, ну да... Нет, вы даже представить
себе...
-- Ну... ну, почему же... не... -- тужусь я. -- Да что ее перекосило, что ли?
Ну, почему же... не мо...
И дверь подается! Я тяну ее на себя, скрипучую, непривычно