он смахнул Великую или
Тихую слезинку сгибом указательного пальца и сказал:
-- Таких, как ви, Тюхин, стрэлять -- мало! Убэрите рэвольвэр, таварищ Камю, ми
падумаем. Ми падумаем и решим вместе, какого наказания заслуживает чэлавэк,
назвавший однаво великого чэловэка високим именем другого, тоже видающегося
таварища...
От спины моей оттолкнулось. Лишившись ставшей уже привычной подпорки, я
художественно всплеснул руками и упал затылком на булыжник. Единственное, что я
успел сделать, падая навзничь, так это -- козырнуть. Четко, по-армейски,
приложив ладонь не к пустой голове, как это случилось со мной однажды, когда в
сортир вошел сам товарищ старшина Сундуков, а -- в полном соответствии с
Уставом -- к лагерной своей полосатой камилавочке...
Когда я очнулся, уже вовсю светало. Рынок был пуст. Один Иосиф Виссарионович,
облизывая окровавленные усы, сидел передо мной на простом, как смертная казнь
через повешение, табурете.
-- Вот ви считаете себя тоже паэтом, Тюхин, -- глядя на меня сверху вниз,
сказал самый великий и самый усатый из всех творивших под Иродиадиной титькой
сочинителей стихов, -- ну, а песни, наши по-русски раздольные, помогающие
строить и жить песни, ви пишете?
-- Так точно, товарищ Сталин! -- сказал я.
-- А это не ваша песня -- "Ивушка зэленая, над рэкой скланенная", Тюхин?
-- Эх... никак нет! -- слабым от потери крови голосом, ответил я.
Господи, какое же это счастье, что родители с младых волос приучили меня
говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! Пыхнув трубочкой,
Главный Упырь Всех Времен и Народов посмотрел на меня с явным одобрением, не
побоюсь этого слова -- с любовью.
-- Каварный враг, дарагой таварищ Тюхин, даже харошую саветскую песню сделал
сваим каварным аружием...
Щеки у него были розовенькие, вид цветущий. "Насосался, родимый," -- подумал
я.
-- Ви думаете, случайно в слове "ивушка" маи лычные инициалы, Тюхин, -- "И" и
"В"? Правильно думаете --нэ случайно! Зададим вапрос: пэрэд кем скланил автор
песни нэсгибаемого таварища Сталина. Пэрэд какой рэкой? Пэрэд вэликой русской
рэкой Волгой, на каторой радился самый вэликий, самый чэловечный Гэний
Чэловэчества -- таварищ...
-- Константин Петрович Иванов! -- не подкачал я.
Иосиф Виссарионович одобрительно пукнул... То есть, прошу прощения -- пыкнул.
-- Таварища Сталина, Тюхин, скланили над рэкой, олицетварающей глубачайшее па
мисли учэние нашего дарагого Ильи Владимировича Левина. Напрашивается вапрос:
зачэм? А затэм, чтобы нэ умеющего плавать Важдя сталкнуть, пользуясь его
давэрчивостью, в бэздонную бэздну!..
Невзирая на слабость, я встал, как встают волосы на голове.
-- Но есть другие песни, товарищ Сталин! -- сказал я.
-- Например?
И он тоже встал. И мы втроем -- Он, я и неизвестно как очутившаяся в моем
кармане радиофицированная Вставная Челюсть -- спели хором партийный гимн.
Когда кончились слова, Он по-родственнему просто спросил меня:
-- Ви каво ждете, Тюхин, малчика или дэвочку? Если будит малчик, назовите его
Ивгением. Хорошее имя И. В. Гений. -- И он подкинул на руке подозрительно
непохожий на лимон предмет -- здоровенный, должно быть, мичуринский, с крупными
квадратными насечками, карандашным запалом и колечком. Он подкинул эту самую
лимонку и мудро усмехнулся в перепачканные кровью усы, весь такой в
профиль чеканный на фоне розового рассветного инфра-моря. Как на военной
медали.
Дунул ветерок.