рискуя схлопотать пулю из
"маузера". "Господи! -- схватившись за голову, как старик Бэзил, вскрикивал я,
-- ну, а я, я что говорил?!" И стонал, качая головой. И бессильно, как после
объятий Констанции, оседал в кожаное профессорское кресло. И смотрел в небеса,
на самую полную в мире луну. И шептал, шептал безысходно: "Увы, не вняли..."
Прочитанное произвело на меня такое впечатление, что я, Тюхин, сидя под
портретом Божественного Лемура, поклялся сразу же по возвращении домой -- буде
таковое состоится -- снять с антресолей проклятый портфельчик Кондратия -- да,
да, чего греха таить, было! каюсь! -- сунул его туда от греха подальше, после
того, как невменяемого парторга понесли из моей квартиры в такси, -- так вот,
снять Комиссаровский "дипломат" с моим идиотским заявлением о выходе и к той
моей совершенно скоропалительной, необдуманной фразе: "Прошу не считать меня
коммунистом" -- приписать: "...и демократом тоже!".
И еще одно, конечно же, не самое главное, но все же. В рукописи было черным по
белому написано, что это его не самое оригинальное имечко -- Марксэн не имело
ни малейшего отношения ни к Марксу, ни к Энгельсу. В переводе со
старо-лемурианского оно значило то же самое, что и мое -- Тюхинское --
ПОБЕДИТЕЛЬ! Вычитав это, я, признаюсь, заплакал от счастья...
Итак, Книга Книг безвозвратно погибла. На всякий случай, я посмотрел страничку
на свет, но ни признаков тайнописи, ни водяных знаков на ней не обнаружил. Лишь
отпечатки трех пальчиков -- миниатюрных, явно не мужских, с такими знакомыми,
не раз целованными дактилоскопическими извивчиками...
-- Марксюсь, где ты? -- почти по-чеховски грустно вопросил я.
Раздался тягостный вздох. Услышавший мой безответный зов, призрак старика
Бэзила приблизился и указал глазами на потолок. Взор его был полон безутешного
горя.
-- Где?.. В спальне?.. На чердаке?!
Он кивнул и, спрятав лицо в ладонях, затряс старческими плечами.
Сломя голову я взбежал наверх.
Она висела на балке -- худенькая, в съехавшей с левого плечика комбинашечке --
старенькой такой, розовой. Вместо веревки Идея Марксэновна Шизая-Прохеркруст
воспользовалась кожаным поводком, на котором я выгуливал нашего общего
любимца.
Я зарыл ее в саду, в клумбе с петуньями.
Перепархивали снежинки. В Белом Санатории на горе, посверкивая саблями, гуляли
гайдамаки.
-- А бретелечку она, сучка, так и не пришила! -- глухим от слез голосом сказал
я Бэзилу.
Больше в этом сраном Раю делать мне было нечего.

Глава двадцатая

Дорогой и любимый товарищ С.


Металлически отсвечивающий сфероид, зависший над Кирочной на уровне крыши дома
1 32/34, садил из всех бортовых лазеров по угловому дому на
Маяковской. Именно оттуда, из окна на пятом этаже и прозвучал роковой,
оборвавший жизнь бедняги Щипачева выстрел. Он лежал рядом, откинув голову на
кирпичную кладку чердачного перекрытия. От ослепительных вспышек орудийных
залпов взблескивали его зубы, стекла черных очков, аккуратные стальные подковки
на подошвах кирзачей. Он улыбался, как живой. Крыши над зданием не было.
Ирреально-веселый дымок от сигатеты "Мальборо", которую Щипачев держал в руке,
виясь, устремлялся в ночное небо, впротивоход выпавшимся оттуда редким хлопьям
радиоактивного пепла. Из кармана ватника, золотясь, свисала цепочка. Вздохнув,
я потянул за нее. Антикварные часы знаменитой швейцарской фирмы "Мозер" тикали,
как ни в чем не