лампадное масло и миску снега. Нельзя, косоглазый, тащить его в
избу - мясо будет отрываться клочьями.
Субудай, пораженный властными движениями Опалёнихи, сидел на корточках
рядом с неподвижным телом и наблюдал, положив палец в рот.
Опалёниха стянула с Урянх-Кадана замшевые гутулы и стала быстро и умело
растирать побелевшие ступни снегом и войлоком. Два монгола, поняв, что она
делает, начали тереть кисти рук. Опалёниха переходила поочередно от одной
части тела к другой, наконец ловко и осторожно занялась лицом.
- Вот возьми, чадо мое, потри гусиным сальцем,- косясь на Субудая, сказал
священник, хозяин дома, протягивая деревянную миску.- Да еще влей ему в рот
винца.
Долго возилась Опалёниха. В сенях стало тепло и душно от набившихся
нукеров. Наконец раскрылись глаза, взгляд, далекий и неясный, скользнул по
собравшимся, остановился на искривленном лице Субудай-багатура и засветился
сознанием.
- Отец! Слушай...- прошептали губы.- Урусуты дикие волки... Их нужно
убить... Они не сдаются!..
- Что ты видел, сын мой, Урянх-Кадан? Что с тобой случилось? Кто тебе
причинил зло? Я его живого рассеку на мелкие куски.
- Я был в плену!
Урянх-Кадан снова забылся. Субудай принялся теребить его.
- Не мешай!-строго отстранила Субудая Опалёниха.- Не трогай!
- Слушай ты, урусутка,- робко попросил Субудай.- Спаси жизнь моему сыну,
славному багатуру Урянх-Кадану! Я дам тебе свободу и награду, которой ты не
видела даже во сне.
- Постараюсь и без награды. Мы и скотину хворую милуем. А он хоть и
нехристь, а душа все же человечья...
Субудай спустился во двор, подошел к своему саврасому жеребцу, шептал ему
в ухо, дул в ноздри и слушал, что ему скажет, какой знак подаст мудрый
конь.
- Укажи мне, мой верный товарищ: срубить ли ей голову, или одеть в
парчовую шубу? Взять ли с собой дальше в поход, или раздеть и вытолкать в
лес? Какая урусутка! Багатур - а не женщина! Я таких еще не видал...
Конь качал головой, точно соглашаясь, и мягкими губами хватал хозяина за
рукав.

Глава восьмая
ТРЕВОЖНЫЕ НОЧИ

Враг замыслов своего врага не знает.
Восточная поговорка.

Всю ночь Савелий провел в тревоге. Всматривался сквозь бойницы вдаль,
прислушивался к шуму взбаламученного города. Обычная ночная тишина вокруг
Рязани исчезла. Тысячи огней горели внизу под стенами и на равнине за
рекой, точно щедрая рука разбросала вокруг раскаленные угли. Это татары всю
ночь напролет жгли костры, безжалостно растаскивая для этого избы, сараи и
заборы. Вдали, под небосклоном, полыхали огромные пожары. На низких тучах
дрожали их багровые отблески.
Подошли ратники. Беспокойно смотрели вдаль.
- Вон горит Пронск!
- Сказал тоже! До него верст пятьдесят будет.
- А что же это?
- Ведь в самом деле Пронск...
- Гляди, Соболевку подпалили!
- Братцы, братцы!.. Ухорскую жгут...
- Где?
- Да вон, за лесом...
- А не Переволоки?
- Нет, их пока нс тронули...
- Да что же это, братцы?!. Изверги проклятые!..
- Вон еще горит! Вон - далеко!..
- Это Ярустово...
- Как Ярустово? - застонал Савелий.- Да ведь Ярустово верст тридцать за
Рязанью! - И он подумал о своих, которым советовал, в случае беды, бежать к
Пахому-рыбаку в Ярустово.
- Зачем им ждать,