было умирать.
Нукеры притащили длинное бревно. Раскачивая его на руках, они стали
равномерно ударять в соборные двери и вскоре разломали их.
Пение послышалось сильнее. В темном отверстии под входной аркой
показались искаженные ужасом женские лица. В черных куколях с нашитыми на
лбу белыми крестами и в черных одеждах, держа зажженные восковые свечи,
женщины протяжно пели: - Со святыми упокой!..
На возвышении посреди собора, в черной ризе, с золотой митрой на голове,
стоял епископ Митрофан. Двумя руками он высоко подымал золотой крест,
благословляя им на четыре стороны, и кричал звучным голосом:
- Кайтесь, братья и сестры! Настал день судный! Страха не имейте!.. Души
убиенных в селениях праведных упокоятся!.. Кайтеся!..
Бедные трепещущие женщины, держась цепью ряд за рядом, в страшной
тесноте, широко раскрывая рты, кричали:
- Спаси нас, господи!.. Каемся!..
Другие продолжали заунывно петь: - Со святыми упокой!..
Бату-хан влетел по ступеням на каменную паперть, заглянул внутрь собора и
бросил толпившимся нукерам:
- Уррагх! Смелые соколы! Перед вами белоснежные цапли и жирные утки.
Хватайте их, добыча ваша!
Монголы радостно закричали:
- Уррагх! Кху-кху, монголы!
Двери были слишком узки для толпы теснившихся монголов, желавших
проникнуть в собор. Монахи в длинных черных подрясниках встречали их
яростными ударами топоров, избивая напиравших воинов. Куча изрубленных тел
росла в дверях, закрывая доступ к добыче.
- Огня! - шепнул джихангиру Субудай-багатур.
- Разведите костер! - крикнул Бату-хан.
Нукеры выломили соседние заборы и сложили на паперти огромный костер.
Высокое пламя закрыло темный вход. Огненные языки врывались внутрь собора,
лизали прочные каменные стены. Из верхних окон собора повалили клубы
черного дыма. Сквозь дым и огонь из собора доносилось все то же протяжное
заунывное пение, прерываемое отчаянными криками женщин.
Все выше взвивалось пламя, все тише становилось пени, Монголы ждали,
пораженные упорством и непримиримостью владимирских женщин.
Последние крики затихли. Донесся одинокий жалобный плач и оборвался.
Слышался только треск горевших досок.
Монголы разметали костер и бросились внутрь собора. Они вытаскивали
полубесчувственных женщин, волокли их на площадь, вырывали из их рук детей
и швыряли в пылающие кругом дома. Они срывали с женщин одежды,
набрасывались на них; насытившись, отрезали им груди, вспарывали животы и
спешили к своим коням. Нагрузив их узлами с добычей, монголы отъезжали в
поисках новой поживы.
Бату-хан сохранял надменное спокойствие, ожидая на площади своей доли -
священной добычи.
На разостланных женских шубах росли груды разноцветных ожерелий,
серебряных и золотых крестов, запястий, колец и других дорогих украшений.
Сюда же бросали парчовые поповские ризы, боярские шубы, серебро с икон,
золотые священные чаши. Поверх всего красовалась золотая митра епископа
Митрофана. Согласно строгим законам - Ясы, каждый нукер и просто воин
после битвы должен был подъехать к джихангиру и, опустившись на правое
колено, сложить перед - ослепительным - самую ценную пятую часть всего
захваченного. Кроме того, особая часть откладывалась для отправки в
Монголию великому кагану.
Сюда же монголы приволокли потерявшую сознание великую княгиню Агафью и
положили ее у копыт вороного коня.
Бату-хан равнодушно смотрел, как воины сорвали