призвал к
себе в золотисто-желтый шатер Хаджи Рахима.
Бату-хан сидел на куске простого темного войлока, брошенного на бархатный
персидский ковер. Рядом с ним лежали колчан с тремя красными стрелами, лук
и изогнутый меч; над ним висел бронзовый щит. Жестом руки джихангир
пригласил факиха сесть возле пего. Хаджи Рахим поцеловал землю и, оставшись
на коленях, приготовился записывать то, что услышит.
Джихангир заговорил шепотом. Его слова иногда летели в таком беспорядке и
с такой быстротой, что было трудно записывать, но Рахим старался удержать
их в своем сердце:
- Сегодня будет великий совет ханов... День может окончиться кровью,
если монголы, потеряв рассудок, начнут рубить друг друга... Тогда новые
синие курганы вырастут на тропе Ворот народов... Да, это будет!.. Помнишь
великий курултай" моего деда, непобедимого Чингиз-хана? Я хорошо все помню,
хотя мне было тогда семь лет... Сперва Священный Правитель изредка
спрашивал, и все ханы отвечали с усердием и трепетом, не перебивая друг
друга. Каждый взвешивал на весах осторожности свой ответ. Когда же
Покоритель вселенной начинал говорить, слова его падали на сердце, как
молния, как удар меча, как прыжок коня через пропасть, прыжок, после
которого нет возврата... Никто не осмеливался возражать или высказывать
сомнения в удаче похода. Теперь ханы забыли великие правила мудрейшего,
единственного. Они грызутся между собой, как это было в наших монгольских
степях до того дня, когда Священный Правитель сжал всех в своей могучей
ладони... Сегодня на великом совете все ханы, кроме Менгу-хана и моих
братьев, захотят сделать меня смешным и жалким, чтобы я, как кабан,
пронзенный стрелой, убежал трусливо в камыши... Этого не будет! Или я
перебью всех, кто не поцелует передо мной землю, или я сам упаду,
рассеченный на куски... Я уже давно бы сломал им всем хребты, но я помню
завет деда - "не заводить смут среди его потомков". Не в их ли руках власть
над вселенной? Почему же они раскачивают и подрубают столб, на котором
держится шатер рода Чингизова?.. Сегодня я покажу им, по праву ли я держу
девятихвостое знамя моего деда!..
Дверная занавеска заколебалась, и большая квадратная ладонь,
просунувшись, ухватилась за боковую деревянную стойку. Послышались сердитые
крики.
- Это чужой! Это не наш! - прошептал Бату-хан, схватил лук, натянул его,
и красная стрела, пронзив ладонь, впилась, дрожа, в деревянную стойку
двери. Рука исчезла, унося стрелу.
Голоса затихли. Бату-хан ударил колотушкой в бронзовый щит. Вошел
дозорный в длинной монгольской одежде, в кожаном шлеме с назатыльником, с
коротким копьем в руке.
- Кто порывался пройти сюда?
- Гонец от Гуюк-хана. Он пытался оттолкнуть меня, показывая золотую
пайцзу, и лез без разрешения в шатер. Я выхватил меч и ударил его рукоятью
по зубам. Я сказал, что если он сделает еще шаг, то мой меч пронзит его
грудь под ребро...
- Ты поступил как верный нукер,- сказал Бату-хан.- Я возвеличу тебя. Где
сотник Арапша?
- Он потащил гонца в свою юрту.
- Для чего?
- Чтобы отрезать ему левое ухо...
Бату-хан задумался, его глаза скосились. Потом он рассмеялся:
- Как тебя звать?
- Мусук.
- Где я тебя видел?
- Ты меня видел, когда я ловил для тебя гнедого жеребца. На нем теперь
ездит сотник Арапша. Он меня взял в свою сотню.
- Узнаю Арапшу. Плохо тем, кто становится ему на дороге. Но