зачем поила,
растила его? Зачем сынка с собою берешь? Укрыли бы мы его в лесной
чащобушке! Увижу ли я тебя, чадо мое кровное! -и Марьица обхватила Торопку,
захлебываясь от плача.
Дикорос положил руку на плечо Марьицы и стал тихо говорить, с необычайной
для него нежностью:
- Да постой ты, моя лебедушка! Слушай! Дело тебе говорю.
Марьица затихла.
- Коли здесь, на Глухом озере, станет туго, али зверь начнет одолевать,
ты избу заколоти и переберись на погост Ярустов, хотя бы к Пахому
Терентьичу, рыбаку. А туда я к тебе наведаюсь...
Мужики оторвались от цеплявшихся за них баб и гуськом зашагали через
ручей по лесинам. Затем, не оглядываясь, пошли дальше, скрываясь в утреннем
тумане, среди вековых стволов угрюмого леса, и долго еще слышали они вопли
баб, оставшихся за ручьем.
Вешнянка была вместе с бабами. Она не плакала, а только смотрела вдаль
расширенными глазами. Бабы, всхлипывая, поплелись обратно. Вешнянка
пробралась в сарай Дикороса, где стоял его старый Гнедко. Она обняла коня
за шею и зашептала ему в мохнатое ухо:
- Остались мы с тобой, Гнедушка, сиротами. Увидим ли еще наших хозяев?
Или пропадут они в поле чистом, как былинки подкошенные, и даже ворон
пролетный весточки о них не принесет?!
Гнедко качал головой и мягкими губами хватал Вешнянку за плечо.

Глава пятая
НАРОДНЫЙ СПОЛОХ

Еще до полудня ратники с Перунова Бора пришли к погосту Ярустову, на
большой дороге из Мурома в Рязань. Потемневшая бревенчатая церковь
"однодневка", когда-то в один день выстроенная всем "миром", была окружена
густо теснившимися крестами кладбища. Между крестами толпились мужики с
вилами, копьями и бердышами. Выкрики и гул народный слышны были издалека.
Над тысячной толпой тревожно гудел набатным звоном медный колокол.
Вокруг церковного холма извивался ручей, чернея среди засыпанных снегом
берегов. Здесь у воды расположился пестрый табор. Около сотни людей, одетых
необычно: мужчины в обшитых красными лентами войлочных шапках, женщины в
ярких цветных шабурах, желтых и зеленых платках, дети, полуголые, Е
отрепьях,- жались и шумели около костров.
Прохожие останавливались около табора; к ним подбегали дети, протягивая
голые, грязные от золы руки, подползали женщины. Все твердили:
- Хлебца!.. Кушай надо!.. Наши булгар... татар резаль...
Прохожие давали беднякам куски хлеба и ускоряли шаги.
- Опять булгары! Сколько их прибежало. Что за беда стряслась над ними?
На ступеньках церковки показался старый священник в лиловой ризе из
грубой крашеной холстины с нашитыми желтыми крестами. Двумя руками он
высоко подымал небольшой медный крест и благословлял толпу. Дребезжащим
голосом кричал:
- Доспевайте, православные! Идут на Русь ратные вон, Мунгалы-табунщики,
воеводство держашу безбожному хану Батыге! Рать вражья идет от Дикого поля,
стан их соглядали на реке Воронеже...
Мужики внимательно прислушивались, а священник продолжал выкрикивать:
- Услыша отец наш князь Юрий Ингваревич, что на рубеже земли рязанской
стал Батыга, немилосердный и льстивый хан табуноцкий. Наш князь послал
гонцов по братья свои и в Муром, и в Коломну, и в Красный, и по сына своего
Феодора Юрьевича, в Зарайск, и по другого сына, Всеволода Юрьевича, в
Пронск. Все князья ответили, что идут со многими вои на подмогу, не оставят
наши земли, станут