несколько дней все это превратится в заплывшее илом
жилище лягушек, заполнится черной, вонючей водой, обвалится, весной
покроется зеленой, свежей травкой. И только детишки, по колено в воде, будут
бродить по тем местам, где стояли когда-то фланкирующего и кинжального
действия пулеметы, и собирать заржавленные патроны. Все это мы оставляем без
боя, без единого выстрела...
Мы идем сосновым лесом, реденьким, молоденьким, недавно, должно быть,
посаженным. Проходим мимо штабных землянок. Так и не докопали мы землянки
для строевой части. Зияет недорытый котлован. Смутно белеют в темноте
свежеобструганные сосенки. На плечах таскали мы их из соседней рощицы для
перекрытия.
Петропавловка - бесконечно длинная, пыльная. Церковь с дырой в
колокольне. Полусгнивший мостик, который я по плану как раз сегодня должен
был чинить.
Тихо. Удивительно тихо. Даже собаки не лают. Никто ничего не подозревает.
Спят. А завтра проснутся и увидят немцев.
И мы идем молча, точно сознавая вину свою, смотря себе под ноги, не
оглядываясь, ни с кем и ни с чем не прощаясь, прямо на восток по азимуту
сорок пять.
Рядом шагает Валега. Он тащит на себе рюкзак, две фляжки, котелок,
планшетку, полевую сумку и еще сумку от противогаза, набитую хлебом. Я перед
отходом хотел часть вещей выкинуть, чтоб легче было нести. Он даже не
подпустил меня к мешку.
- Я лучше знаю, что вам нужно, товарищ лейтенант Прошлый раз сами
укладывались, так и зубной порошок, и помазок, и стаканчик для бритья - все
забыли. Пришлось к химикам ходить.
Мне нечего было возразить. У Валеги характер диктатора, и спорить с ним
немыслимо. А вообще это замечательный паренек. Он никогда ничего не
спрашивает и ни одной минуты не сидит без дела. Куда бы мы ни пришли - через
пять минут уже готова палатка, уютная, удобная, обязательно выстланная
свежей травой. Котелок его сверкает всегда, как новый. Он никогда не
расстается с двумя фляжками - с молоком и водкой. Где он это достает, мне
неизвестно, но они всегда полны. Он умеет стричь, брить, чинить сапоги,
разводить костер под проливным дождем. Каждую неделю я меняю белье, а носки
он штопает почти как женщина. Если мы стоим у реки - ежедневно рыба, если в
лесу - земляника, черника, грибы. И все это молча, быстро, безо всякого
напоминания с моей стороны. За все девять месяцев нашей совместной жизни мне
ни разу не пришлось на него рассердиться.
Сейчас он шагает рядом мягкой, беззвучной походкой охотника. Я знаю -
будет привал, и он расстелет плащ-палатку на сухом месте, и в руках у меня
окажется кусок хлеба с маслом и в чистой эмалированной кружке - молоко. А он
будет лежать рядом, маленький, круглоголовый, молча смотреть на звезды и
попыхивать крохотной уродливой трубочкой, делающей его похожим на старика,
хотя ему всего восемнадцать лет.
О себе он ничего не говорит. Я знаю только, что отца и матери у него нет.
Есть где-то замужняя сестра, которую он совсем почти не знает. За что-то он
судился, за что - не говорит. Сидел. Досрочно был освобожден. На войну пошел
добровольцем. Фамилия его по-настоящему Волегов, с ударением на первом "о".
Но зовут его все Валега. Вот и все, что я о нем знаю.
Мы редко с ним разговариваем - он молчалив и замкнут. Один только раз