Знаешь, что там творилось? По головам ходили. Мы
вместе с одним капитаном, сапером тоже,- его батальон переправу там
налаживал,- порядки стали наводить. Мост понтонный, хлипкий, весь в пробках
и затычках после бомбежки. Машины в одиночку, по брюхо в воде проходили.
Наладили кое-как. Построили очередь. А тут вдруг - на "виллисе" майор
какой-то в танкистском шлеме. До самого моста на "виллисе" своем добрался, а
там стал во весь рост и заорал на меня: "Какого черта не пускаешь! Танки
немецкие в трех километрах! А тут порядки наводишь!" Я, знаешь, так и
обомлел. А он с пистолетом в руке, рожа красная, глаза вылупил. Ну, думаю,
раз уж майоры такое говорят - значит, плохо. А машины уже лезут друг на
друга. Капитана моего, вижу, с ног сшибли. И черт его знает, помутнение у
меня какое-то случилось. Вскочил на "виллиса" и - хрясь! - раз, другой,
третий, прямо по морде его паршивой. Вырвал пистолет и все восемь штук
всадил... А танков, оказывается, и в помине не было. И шофер куда-то
девался. Может, провокаторы? А?
- Может,- отвечаю я.
Ширяев умолкает. Смотрит в одну точку перед собой. Слышно, как в
телефонной трубке кто-то ругается.
- А все-таки воля у него какая...- говорит Ширяев, не подымая глаз.-
Ей-богу...
- У кого? - не понимаю я.
- У Сталина, конечно. Два таких отступления сдержать. Ты подумай только!
В сорок первом и вот теперь. Суметь отогнать от Москвы. И здесь стать.
Сколько мы уже стоим? Третий месяц? И немцы ничего не могут сделать со всеми
своими "юнкерсами" и "хейнкелями". И это после прорыва, такого прорыва!..
После июльских дней. Каково ему было? Ты как думаешь? Ведь второй год лямку
тянем. Мы вот каких-нибудь пятьсот - шестьсот метров держим и то ругаемся. И
тут не так, и там плохо, и пулемет заедает. А главнокомандующему за весь
фронт думать надо. Газету и то, вероятно, прочесть не успевает. Ты как
думаешь, Керженцев, успевает или нет?
- Не знаю. Думаю, все-таки успевает.
- Успевает, думаешь? Ой, думаю, не успевает. Тебе хорошо. Сидишь в
блиндаже, махорку покуриваешь, а не понравится что, вылезешь, матюком
покроешь, ну иногда там пистолетом пригрозишь... Да и всех наперечет
знаешь,- и каждый бугорок, каждую кочку сам лично облазишь. А у него что?
Карта? А на ней флажки. Иди разберись. И в памяти все удержи - где
наступают, где стоят, где отступают. "Нет, не завидую я ему. Нисколечко не
завидую..." - Ширяев встает.- Сыграй-ка чего-нибудь, Карнаухов.
Карнаухов снимает со стенки гитару. Вчера батальонные разведчики нашли ее
в каком-то из разрушенных домов.
- Что-нибудь такое... знаешь... чтоб за душу... Ширяев поудобнее
устраивается на койке, вытянув туго обтянутые хромовыми голенищами ноги.
- Как там на передовой, Лешка? Спокойно?
- Все спокойно, товарищ старший лейтенант,- нарочито бодро, чтобы не
подумали, что он заснул, отвечает Лешка.- В пятую ужин привезли. Ругаются,
что жидкий.
- Я этому старшине покажу когда-нибудь, где раки зимуют. Если придет
ночью - разбудишь меня. Ну, давай, Карнаухов.
Карнаухов берет аккорд. У него, оказывается, очень приятный грудной
голос, средний между баритоном и тенором, и замечательный слух. Поет он
негромко, но с увлечением, иногда даже закрывает