пехоту. Даже позже: сборы, приказы и тому
подобное - часов в пять. Сейчас восемь, без пяти восемь. Моторазведка,
конечно, могла бы уже нас догнать. Вероятно, ее нет у них. А пехота не
догонит. Танки и автомашины раньше вечера, а то и завтрашнего утра, на эту
сторону не переберутся. Все зависит от того, есть ли у них понтонные парки.
Немцы подошли к Воронежу. Возможно, они его уже взяли. Почему не слышно
стрельбы? Позавчера еще канонада доносилась с севера. Потом стала тише и
передвинулась на северо-восток. Сейчас вообще ничего не слышно. Тишина.
Солдаты толкутся у котла с кулешом. Как всегда, ворчат, что мало
наливают. Трясут яблони. Я встаю и подхожу к Ширяеву. Он сидит и чистит
пистолет. Рядом сохнут портянки.
- Будем трогаться, что ли?
Сощурив глаза, Ширяев рассматривает на свет ствол пистолета.
- Вот хлопцы покушают, и двинем. Минут двадцать, не больше.
- Сколько до Ново-Беленькой осталось?
- Километров шестьдесят - семьдесят. Вон карта лежит.
Я меряю по карте. Выходит шестьдесят пять километров.
- Два перехода еще.
- Если поднажмем - завтра к обеду будем.
- Быть-то будем, но застанем ли мы там кого. Боюсь, что не того, кого
нужно. Не нравится мне эта тишина...
Подходит адъютант старший, весь красный от веснушек, лейтенант Саврасов.
У него озабоченный вид. Подсаживается, закуривает.
- Двух человек уже не хватает.
Ширяев кладет пистолет на портянку и поворачивается к Саврасову.
- Как не хватает?
- А черт его знает как... Сидоренко из первой роты и Кваст из второй.
Вечером еще были...
- Куда же они делись?
Саврасов пожимает плечами.
- Может, ноги потерли? А?
- Не думаю.
- Давай сюда командиров рот.
Ширяев быстро собирает пистолет и наматывает портянки. Приходят командиры
рот.
Оказывается, что Сидоренко и Кваст односельчане. Откуда-то из-под
Двуречной. К одному из них даже жена приезжала, когда мы в обороне стояли.
Всегда держались вместе, хотя были в разных ротах. Раньше за ними ничего не
замечалось.
Ширяев слушает молча, плотно сжав губы. Смотрит куда-то в сторону. Не
вставая и не глядя на командиров рот, говорит медленно, почти без выражения:
- Если потеряется еще хоть один человек - расстреляю из этого вот
пистолета.- Он хлопает себя по кобуре.- Понятно?
Командиры рот ничего не отвечают, стоят и смотрят в землю. У одного
дергается веко.
- Этих двух уже не найти. Дома, защитнички... Отвоевались...- Он ругается
и встает.- Подымайте людей.
Глаза у него узкие и колючие. Я никогда не видал его таким. Он оправляет
гимнастерку, убирает складки с живота,- все это резкими, короткими
движениями,- ставит пистолет на предохранитель и прячет в кобуру.
Бойцы выходят на дорогу. На ходу заматывают обмотки. В руках котелки с
молоком. У ворот стояли женщины - молчаливые, с вытянутыми вдоль тела
тяжелыми, грубыми руками. У каждого дома стоят, смотрят, как мы проходим
мимо. И дети смотрят. Никто не бежит за нами. Все стоят и смотрят.
Только одна бабушка в самом конце села подбегает маленьким старушечьим
шажком. Лицо в морщинах, точно в паутине. В руках горшочек с ряженкой.
Кто-то из бойцов подставляет котелок. "Спасибо, бабуся". Бабуся
быстро-быстро крестит его и так же быстро ковыляет