полотенцем в руках подходит к
раненому.
- Молодец. Придешь теперь через четыре дня. Посмотрим,- и щупает, хорошо
ли лежат бинты.- А пулю на память забери. Дома покажешь.
Боец приподымается, тянется здоровой рукой за рубашкой и... Бог ты мой...
Седых...
Круглое с белесыми бровями, по-прежнему розовое даже после операции лицо
его расплывается в такую очаровательную, сияющую улыбку, что я, забыв о
костыле, на одной ноге подскакиваю к столу.
- Ну и молодчина. Седых...
Целуемся, радуясь друг другу, куда-то в уши.
- Керженцев, Керженцев, осторожнее все-таки,- слышу голос Веры
Афанасьевны за спиной.- После операции все-таки...
- Хорош после операции... Чуть позвоночник мне не сломал от радости...
Потом мы сидим на моей койке и курим табак. Он мало изменился - такой же
свеженький, ясный, только вместо пушка на щеках появились маленькие,
реденькие еще, жесткие волосики. По-прежнему ковыряет ладонь. И в то же
время появилось что-то новое, неуловимое, появляющееся после нескольких
месяцев пребывания на фронте, какая-то внутренняя уверенность, спокойствие,
может быть даже развязность. Возможно, это и есть обстрелянность - период
возмужалости, юность всякого военного человека.
Седых рассказывает о своей жизни с момента нашего расставания - обычную,
всем нам хорошо знакомую, мало чем отличающуюся одна от другой, но всегда с
интересом слушающуюся историю окопного человека. Тогда-то минировали и почти
всех накрыло, а тогда-то, когда устанавливали "бруно", Игорю Николаевичу
(так он стал называть Игоря) пулей отбило каблук, а ему, Седых, в трех
местах планшетку продырявило. А потом они три недели сидели в окружении в
литейном цехе "Красного Октября", и немцы их бомбили - спасу не было, и
жрать было нечего, а главное - пить, и он четыре раза ходил на Волгу за
водой, а потом... Потом опять минировали, опять "бруно" ставили...
- Заправским минером стал, а, Седых?
- Да ничего,- улыбается он.- Игорь Николаевич не ругаются... Как-то раз с
ним вдвоем за ночь 150 ЯМ-5 поставили. Во взводе только я и он остались...-
И он ухмыляется, потирая здоровой рукой подбородок.- Часто вас вспоминали...
Первые дни особенно... Игорь Николаевич плавали еще тогда в саперном деле,
да и я-то не очень... Все говорил тогда: "Эх, Юрки моего нет - это про вас -
посоветоваться не с кем..." Командира взвода на второй день убило. Толковый
был парнишка, все знал по саперству. Так мы с Игорем Николаевичем запремся в
землянке и начинаем колупаться во взрывателях...
- Ну, а теперь как?
- Теперь? Ого как теперь! Командир полка знаете как их уважают? К
звездочке представили...- Он уголком глаза взглядывает на мою лишенную
всяких знаков отличия рубашку и смущенно умолкает.
- А ты вот, я вижу, уже получил... Я знал, что ты получишь - помнишь, у
костра тогда спрашивал все, за что ордена дают?
- Помню...- Седых принимается за ладонь.- Вы тогда еще говорили, не так
просто, мол, получить...
- Ну, и как же на самом деле оказалось - просто или не просто?
Седых перебирает завязки на кальсонах, наматывает на палец.
- Бог его знает...
- Как так - бог его знает... Ведь не зазря же дали...
- Должно быть, не зазря,- еле слышно говорит он и все наматывает и
разматывает завязку вокруг пальца.- Сказали как-то