Он прямо в упор
смотрит Ширяеву в глаза.- Береги патроны... Будешь здесь сидеть эти два дня
- много не стреляй. Так, для виду только. И в бой не вступай. Ищи нас.
Ищи... Где-нибудь да мы будем. Не в Ново-Беленькой, так где-нибудь рядом. Но
помни и ты, Керженцев,- он строго глядит на меня,- до восьмого ни с места.
Понятно? Хоть бы земля под вами провалилась. Майор так и сказал: "Оставь
Ширяева, а в помощь Керженцева ему дай". Это что-нибудь да значит... Да! С
обозами ты как решил?
Ширяев улыбается.
- Да ну их к черту, эти обозы! Забирайте! Три повозки только оставляю для
боеприпасов. И то много...
- Ладно. Заберем.
В землянку заглядывает штабной писарь - рыхлый, круглолицый сержант.
Спрашивает, как с зеленым ящиком быть - везти или сжигать. Капитан говорил
как-то, что сжечь бы не мешало,- там нет ничего нужного.
- Сжигай к аллаху! Полгода возим за собой это барахло. Сжигай! Писарь
уходит.
- Вы в сны верите, Керженцев? - спрашивает вдруг Максимов почему-то на
"вы", хотя обычно обращается ко мне, как и ко всем, на "ты". Не дожидаясь
ответа, добавляет: - У меня сегодня во сне два передних зуба выпали.
Ширяев смеется. У него плотные, в линеечку, зубы.
- Бабы говорят, близкий кто-то умрет.
- Близкий? - Максимов рисует что-то кудрявое на обрывке газеты.- А вы
женаты?
- Нет! - почти в один голос отвечаем мы.
- Напрасно... Я вот тоже не женат и теперь жалею. Жена необходима. Как
воздух необходима. Именно теперь...
Кудрявое превращается в женскую головку с длинными ресницами и ротиком
сердечком. Над левой бровью родинка.
- Вы не москвич, Керженцев?
- Нет, а что?
- Да ничего... Знакомая у меня была Керженцева...
Когда-то, до войны... Зинаида Николаевна Керженцева. Не родственница?
- Нет, у меня в Москве никого нет.
Максимов ходит по землянке взад и вперед. Землянка низкая, ходить
приходится нагнув голову. У меня такое впечатление, что ему хочется что-то
рассказать, но он или стесняется, или не решается.
Ширяев взглядывает на часы - маленькие, на черной тоненькой тесемочке.
Максимов замечает, останавливается.
- Да-да... Идите,- скороговоркой говорит он,- идите, времени мало.
Мы встаем и выходим из землянки. Он идет вслед за нами. Канонады не
слышно. Только лягушки квакают.
Мы несколько минут стоим, прислушиваясь к лягушкам. Тени от сосен доходят
уже до самой землянки. Две мины, одна за другой, свистя, медленно пролетают
над нами и разрываются где-то далеко позади,- батальонные, по-видимому.
Ширяев ухмыляется:
- Все по круглой роще жарит. А батареи уже три дня как нет там.
Мы прислушиваемся, не летят ли еще мины. Но их больше нет.
- Ну, идите,- говорит Максимов, протягивая руку.- Смотрите же...
Делает движение, будто хочет обнять, но не обнимает, а только крепко
пожимает руки.
- Патроны береги, Ширяев, не транжирь.
- Есть, товарищ капитан!
- Смотри же...- И он уходит твердой походкой к кустам, где мелькают
связисты, сматывающие провода.
С Ширяевым мы уславливаемся - я приду к нему часа через полтора-два,
когда улажу свои дела.



2

Не везет нашему полку. Каких-нибудь несчастных полтора месяца только
воюем, и вот уже ни людей, ни пушек. По два-три пулемета на батальон... И
ведь совсем недавно