товарищ лейтенант.
- Обязательно,- нарочито бодро, как всегда при прощаниях, отвечаю я. Я бы
с удовольствием взял его в свой взвод.
Через несколько минут он догоняет нас.
- Возьмите мой портсигар, товарищ лейтенант. Вы свой так и не успели
кончить. А у меня хороший - двойной.
Он сует мне в руку прозрачный желтый портсигар, таких размеров, что я
даже не уверен, влезет ли он в карман,- в него добрых полфунта табаку
войдет. Опять жмет руку. Потом Валеге, потом опять мне.
Мы молча доходим до регулировщика.
- Сто восемьдесят четвертая еще не проходила. Какой-то саперный батальон
недавно шел, а так вс° машины,- говорит регулировщик, немолодой уже, с
рыжими жидкими усами и большими торчащими запыленными ушами.
Мы садимся в кузов разбитой машины и закуриваем. Солнце зашло, но еще
светло. На западе, над Сталинградом, небо совсем красное, и трудно сказать,
отчего это - от заходящего солнца или от пожара. Три черных дымовых столба
медленно расплываются в воздухе. Внизу они тонкие, густые и черные, как
сажа. Чем выше, они все больше расплываются, а совсем высоко сливаются в
сплошную, длинную тучу. Она плоская и неподвижная, и хотя в нее поступают
все новые и новые порции дыма, она не удлиняется и не утолщается. Вот уже
более двух недель стоит она такая - спокойная и неподвижная над горящим
городом.
А кругом золотые осинки на черном фоне, тонкие, нежные. По дороге
проезжают машины. Останавливаются, спрашивают, как проехать на 62-ю
переправу или хутор Рыбачий, и едут дальше. Дорога широкая, разъезженная,
вся в ромбиках и треугольниках от шин. Трудно понять, где ее края и куда она
заворачивает. Ощетинившийся указательный столб когда-то, должно быть, стоял
на обочине. Сейчас он на самом фарватере, и кто-то на него уже наехал. Он
накренился, и табличка с надписью "Сталинград - 6 км" указывает прямо в
небо.
- Дорога в рай,- мрачно говорит Валега. Оказывается, он тоже не лишен
юмора. Я этого не знал. Подходит регулировщик:
- Во-он журавли полетели,- и тычет грязным, корявым пальцем в небо.-
Никакой войны для них нет. Табачком не богаты, товарищи командиры?
Мы даем ему закурить и долго следим за бисерным, точно вышитым, в небе
треугольником, плывущим на юг. Слышно даже, как курлычут журавли.
- Совсем как "юнкерсы",- говорит регулировщик и сплевывает,- даже
смотреть противно.
Эта ассоциация промелькнула, по-видимому, у всех нас, и мы смеемся.
- Что, туда или оттуда? - спрашивает регулировщик, придерживая мою руку,
чтобы прикурить.
- Туда.
Он качает головой и делает несколько затяжек:
- Да... Невесело там, что и говорить...- и отходит. Проходят раненые.
Поодиночке, по двое. Серые, запыленные, с утомленными лицами. Один
подсаживается, спрашивает - нет ли напиться. Валега дает ему молока из
фляжки. Он пьет долго и медленно, обливаясь молоком. Он ранен в грудь, и
сквозь рваную гимнастерку сереют грязные, замазанные кровью бинты на
костлявой, покрытой черными волосами груди.
- Ну, а как там, на передовой?
- Паршиво,- равнодушно отвечает он, с трудом вытирая запекшиеся губы
грязной, запачканной кровью рукой. В глазах его, серых, как и весь он, кроме
страшной, смертельной усталости, ничего нет.
- Здорово жмет?
- Куда