ложками. Когда находил, бабушка уже спала. А старый кот Фракас с
обожженными усами жмурился из-под облезшего воротника...
Бог ты мой, как все это давно было!.. А может, никогда и не было, только
кажется...
Направо большой гардероб. В нем мы прятались, когда в детстве играли в
прятки. Тогда он стоял еще в коридоре. Потом прорубили в коридоре дверь и
его перенесли в комнату. На гардеробе картонки со шляпами. На них много
пыли, ее сметают только перед Новым годом, Первым мая и мамиными именинами -
двадцать четвертого октября.
За гардеробом комод с овальным зеркалом и бесчисленными вазочками и
флакончиками. Я не помню, когда в этих флакончиках были духи, но их
почему-то не позволяют убрать. Если вынуть пробку и сильно втянуть носом, то
можно еще уловить запах духов.
Дальше идет ночной столик... Нет, голубое кресло с подвязанной ножкой.
Садиться на него нельзя, и гостей всегда об этом предупреждают. А затем уже
ночной столик. Он набит мягкими клетчатыми туфлями, а в его ящике -
коробочки с бабушкиными порошками и пилюлями. В них давно уже никто не может
разобраться. Там же и стаканчик для валерьянки - чтоб кот не нашел...
И все это сейчас там... у них.
Последнюю открытку от матери я получил через три дня после сообщения о
падении Киева. Датирована она была еще августом. Мать писала, что немцев
отогнали, канонады почти не слышно, открылся цирк и музкомедия. А в общем:
"Пиши чаще, хотя я и знаю, что у тебя мало времени,- хоть три слова..."
С тех пор прошло десять месяцев. Иногда я вынимаю из бокового кармана
открытку и смотрю на тонкие неразборчивые буквы. Они расплылись от дождей и
пота. В одном месте, в самом низу, нельзя уже разобрать слов. Но я их знаю
наизусть. Я всю открытку знаю наизусть... На адресной стороне, слева,
реклама Резинотреста: какие-то ноги в высоких ботиках. А справка - марка:
станция метро "Маяковская".
В детстве я увлекался марками и просил всех друзей и знакомых наклеивать
на конверты красивые новые марки. Вот и сейчас мать наклеила красивую марку,
как в детстве... Они у нас лежали в маленькой длинной коробочке, слева на
столе. И мать, вероятно, долго выбирала, пока остановилась на этой - зеленой
и красивой. Стояла, склонившись над столом, и, сняв пенсне, рассматривала их
близорукими, сощуренными глазами...
Неужели я уже никогда ее не увижу? Маленькую, подвижную, в золотом пенсне
и с крохотной бородавкой на носу. Я любил ее целовать в детстве - эту
бородавку.
Неужели никогда больше не будем сидеть за кипящим самоваром с помятым
боком, пить чай с любимым маминым малиновым вареньем... Никогда уж она не
проведет рукой по моим волосам и не скажет: "Ты что-то плохо выглядишь
сегодня. Юрок. Может, спать раньше ляжешь?" Не будет по утрам жарить мне на
примусе картошку большими круглыми ломтиками, как я люблю...
Неужели никогда не буду я больше бегать за угол за хлебом, бродить по
тонущим в аромате цветущих лип киевским улицам, ездить летом на пляж, на
Труханов остров...
Милый, милый Киев!.. Как соскучился я по твоим широким улицам, по твоим
каштанам, по желтому кирпичу твоих домов, темно-красным колоннам
университета. Как я люблю твои откосы днепровские! Зимой мы катались там на
лыжах, летом лежали на траве, считали звезды