и прислушивались к ленивым
гудкам ночных пароходов... А потом возвращались по затихшему, с погасшими
уже витринами Крещатику и пугали тихо дремлющих в подворотне сторожей,
закутанных даже летом в мохнатые тулупы...
Я и теперь иногда гуляю по Крещатику. Завернусь в плащ-палатку, закрою
глаза и иду от Бессарабки к Днепру. Останавливаюсь около Шанцера - это самый
лучший в мире кинотеатр. Так казалось нам в детстве. Какие-то трубящие в
длинные трубы скульптуры вокруг экрана, жертвенники с трепещущими, словно
пламя, красными ленточками и какой-то особый, возбуждающий
кинематографический запах. Сколько счастливых минут пережил я в этом
Шанцере!.. "Индийская гробница", "Багдадский вор", "Знак Зерро"... Бог ты
мой, даже дух захватывает!.. А чуть подальше, около Прорезной, в тесном, с
ненумерованными местами "Корсо" шли ковбойские фильмы. Погони, перестрелки,
мустанги, кольты, женщины в штанах, злодеи с тонкими усиками и
саркастическими улыбками... А в "Экспрессе" - потом он почему-то стал
прозаическим "Вторым Госкино" - шли салонные фильмы с Полой Негри, Астой
Нильсен и Ольгой Чеховой. Мы их не очень любили, эти фильмы, но у нас в
"Экспрессе" был знакомый билетер, и мы обязательно ходили туда каждую
пятницу.
Сворачиваю на Николаевскую. Это самая эффектная из всех киевских улиц.
Аккуратно подстриженные липы, окруженные решеточками. Большие молочно-белые
фонари на толстых цепях, перекинутых от дома к дому. Ослепительные
"линкольны" у "Континенталя". А около цирка толпы мальчишек ждут выхода Яна
Цыгана и держат пари о сегодняшней встрече Данилы Пасунько с Маской смерти.
А дальше Ольгинская, Институтская, надстроенное здание банка с не то
готическими, не то романскими башенками по углам... Тихие сонные Липки,
прохладные даже в жаркие июльские полдни. Уютные особнячки с запыленными
окнами... Столетние вязы дворцового сада... Шуршащие под ногами листья... И
- стоп! - обрыв. Дальше - Днепр, и синие дали, и громадное небо, и плоский,
ощетинившийся трубами Подол, и стройный силуэт Андреевской церкви, нависшей
над самой пропастью, шлепающие колесами пароходы, звонки дарницкого
трамвая...
Милый, милый Киев...
Как все это сейчас далеко! Как давно все это было, боже, как давно! И
институт когда-то был, и чертежи, и доски, и бессонные, такие короткие ночи
перед экзаменами, и сопроматы, и всякие там теории архитектурной композиции,
и еще двадцать каких-то предметов, которые я уже все забыл...
Нас было шестеро неразлучных друзей - Анатолий Сергеев, Руденский,
Вергун, Люся Стрижева и веселый маленький Шурка Грабовский. Его почему-то
все "Чижиком" звали. Вместе учились, вместе всегда за город ездили. Во всех
конкурсах всегда вместе участвовали. Кончили институт - в одну мастерскую
Пошли. Только-только принялись за работу, новые рейсшины, готовальни купили,
и...
Чижик под Киевом погиб - в Голосееве. Мне еще мама об этом писала. Он
лежал у нее в госпитале - обе ноги оторвало. Об остальных ничего толком не
знаю. Вергун, кажется, в окружение попал. Руденского, как близорукого, не
мобилизовали, и он, кажется, эвакуировался. Он провожал меня еще на вокзал.
Анатолий связистом будто стал - кто-то говорил, не помню уже кто.
А Люся?.. Может быть,