Сендецкий? Давай! Одна нога здесь, другая - там.
Сендецкий исчезает. Мы находим место для пулемета и возвращаемся назад. В
темноте натыкаемся на кого-то.
- Комбат?
- Комбат. А что?
- Блиндаж мировой нашел. Идемте посмотрим. Такого еще не видали.
Голос Чумака.
- Ты что здесь делаешь?
- То же, что и вы.
- А ты ж шабашить собирался.
- Мало ли что собирался...
Чумак вдруг останавливается, и я с разгону налетаю на него.
- Ну... Чего стал?
- Слушайте, комбат... Ведь вы же, оказывается...
- Что?
- Я думал, вы поэт, стишки пишете... А выходит...
- Ну, ладно, веди.
Он ничего не отвечает. Мы идем дальше. Подымается легкий ветерок. Приятно
шевелит волосы, забирается через воротник под гимнастерку, к самому телу.
Голова слегка кружится, и в теле какая-то странная легкость. Так бывает
весной, ранней весной, после первой прогулки за город. Пьянеешь от воздуха,
ноги с непривычки болят, все тело слегка ломит, и все-таки не можешь
остановиться и идешь, идешь, идешь куда глаза глядят, расстегнутый, без
шапки, вдыхая полной грудью теплый, до обалдения ароматный весенний воздух.
Взяли все-таки сопку. И не так это сложно оказалось. Видно, у немцев не
очень-то густо было. Оставили заслон, а сами за "Красный Октябрь" взялись.
Но я их знаю, так не оставят. Если не сейчас, то с утра обязательно отбивать
начнут. Успеть бы только сорокапятимиллиметровки сюда перетащить и овраг
оседлать. Начнет сейчас Харламов возиться - искать, укладывать,
раскачиваться. Там, правда, начальник связи с ним. Вдвоем осилят, не так уж
и сложно. Лопаты синицынские все еще у меня, до утра бойцы окопаются, а
завтра ночью начну мины ставить.
Вифлеемская звезда сейчас уже над самой головой. Зеленоватая, немигающая,
как глаз кошачий. Привела и стала. Вот здесь - и никуда больше.
Луна выползла, болтается над самым горизонтом, желтая, не светит еще.
Кругом тихо, как в поле. Неужели правда, что здесь бой был?
***
Потом мы сидим в блиндаже. Глубокий, в четыре наката и сверху еще земли с
полметра. Дощатые стены, оклеенные бумагой вроде клеенки. Над ломберным
столиком с зеленым сукном и гнутыми ножками открытки веером - еловая веточка
с оплывшей свечкой, круглоглазый мопс, опрокинувший чернильницу, гном в
красном колпаке и ангел, плывущий по небу. Чуть повыше - фюрер,
экзальтированный, с поджатыми губами, в блестящем плаще.
На столе лампа с зеленым абажуром. Штук пять бутылок. Шпроты. Лайковые
перчатки, брошенные на койку.
Чумак чувствует себя хозяином, наливает коньяк в тонконогие с
монограммами бокалы.
- Позаботился все-таки фюрер о нашем желудке... Спасибо ему.
Коньяк хороший, крепкий, так и захватывает дух. Карнаухов выпивает и
сейчас же уходит. Чумак с любопытством рассматривает переплетающиеся
виноградные лозы на бутылочных этикетках.
- А рука у вас тяжелая, лейтенант. Никогда не думал.
- Какая рука? Золотистые глаза смеются.
- Да вот эта, в которой папироса у вас. Ничего не понимаю.
- А у меня вот до сих пор левое плечо как чужое.
- Какое левое плечо?
- А вы не помните? - И он весело хохочет, запрокинув голову.- Не помните,
как огрели меня автоматом? Со всего размаху. По левой лопатке.
- Постой... Постой... Когда же это?
- Когда?