она все-таки эвакуировалась? Вряд ли... У нее
старая больная мать, я писал ее тетке в Москву, и та ничего не знает. Два
года тому назад, как сейчас помню, пятого июня, в день Люсиного рождения, мы
были с ней на Днепре. Взяли полутригер, легкий, быстрый, с подвижными
сиденьями, и поехали туда, далеко, за
Наталку, за стратегический мост. У нас там было излюбленное местечко -
маленький, затерявшийся среди камышей и ракит очаровательный пляжик. Этого
места никто не знал, и там никогда никого не бывало. Вода там прозрачная,
как стекло, а с высокого бережка хорошо было прыгать с разбегу... Потом,
усталые, со свежими мозолями от весел на ладонях, мы сидели в дворцовом
парке и слушали Пятую симфонию Чайковского. Мы сидели сбоку, на скамейке, и
рядом были какие-то яркие, красные, декоративные цветы, и у дирижера был
тоже какой-то цветок в петлице...
- Третий ряд будем делать? - спрашивает кто-то над самым моим ухом.
Я вздрагиваю.
Валега, сидя на корточках, вопросительно смотрит на меня своими
маленькими, блестящими, как у кошки, глазами.
- Третий ряд... Нет, третий ряд не будем делать. Переходите на четвертый
участок, у пристани.
Мы перетаскиваем оставшиеся мины к пристани и начинаем минировать.
Осталось еще около сорока штук.



4

Утром над нашим расположением долго кружится "мессершмитт". Мы огня не
открываем - экономим боеприпасы. Две большие партии "хейнкелей" и одна
"юнкерсов-88" на большой высоте проплывают на северо-восток.
Часов в семь вечера к нам на КП приходит молоденький лейтенантик, в
новенькой фуражке с красным околышем, от нашего правого соседа - третьего
батальона 852-го полка. Расспрашивает, как и что у нас и что собираемся
делать. У них тоже все спокойно. Народу человек шестьдесят. Пулеметов пять.
Зато нет минометов. Мы кормим его обедом и отправляем обратно.
С наступлением темноты начинаем сворачиваться. Нагружаем две повозки,
третью бросаем. Ширяевский старшина, одноглазый Пилипенко, никак не может
расстаться со своими запасами - старыми ботинками, седлами, мешками с
тряпьем. Ворча и ругая и немцев, и войну, и спокойно отмахивающегося от мух
вороного мерина Сиреньку, он пристраивает свои мешки со всех сторон повозки.
Ширяев выкидывает. Пилипенко с безразличным видом жует козью ножку, а когда
Ширяев уходит, старательно запихивает мешки под ящики с патронами.
- Такие ботинки бросать! Бога побоялся бы. Впереди еще столько колесить.-
И он прикрывает рваной рогожей выглядывающие из-под ящиков мешки.
Часов в одиннадцать начинаем снимать бойцов. Они поодиночке приходят и
молча ложатся на зеленом когда-то газоне двора. Украдкой покуривая,
укладываются, перематывают портянки.
Ровно в двенадцать даем последнюю очередь. Прямо отсюда, со двора, и
уходим.
Некоторое время белеет еще сквозь сосны силуэт дома, потом исчезает.
Обороны на Осколе более не существует. Все, что вчера еще было живым,
стреляющим, ощетинившимся пулеметами и винтовками, что на схеме обозначалось
маленькими красными дужками, зигзагами и перекрещивающимися секторами, на
что было потрачено тринадцать дней и ночей, вырытое, перекрытое в три или
четыре наката, старательно замаскированное травой и ветками,- все это уже
никому не нужно. Через